Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

Это принципиальный момент: с окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся в центре повестки любой власти, которая всерьез возьмется за перемены.

Прежде чем разбирать наследие войны, важно определить оптику. Можно говорить о макропоказателях, отраслевой статистике, институциональных индексах. Но решающим станет другое: как все это отразится на жизни обычного человека и какие последствия будет иметь для политического транзита. Именно через этот призму и нужно рассматривать экономические итоги военного периода.

Послевоенное наследие устроено парадоксально. Война не только разрушала, но и запускала вынужденные механизмы адаптации, которые при других политических условиях могут стать опорой для перехода к мирному развитию. Речь не о поиске «позитива» в трагедии, а о трезвой оценке стартовой точки — со всем набором проблем и одновременно с определенным потенциальным ресурсом для изменений.

Несправедливо описывать экономику России образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому времени несырьевой неэнергетический экспорт достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% от общего объема. В него входили металлургия, машиностроение, химическая промышленность и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был сформировавшийся за многие годы диверсифицированный сектор, дававший доходы, технологические компетенции и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Военный конфликт нанес по этому сектору наиболее болезненный удар. По данным на 2024 год несырьевой неэнергетический экспорт снизился до примерно 150 млрд долларов, то есть почти на четверть относительно довоенного максимума. Особенно сильно пострадал высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались на 43% ниже уровня 2021‑го. Западные рынки для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись: машиностроение, компоненты для авиации, ИТ‑услуги, сложная химия и другие сегменты потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности перерабатывающих отраслей. В итоге под максимальным давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала шанс на долгожданную диверсификацию. Нефтегазовый экспорт, напротив, удержался за счет переориентации потоков. Зависимость от сырья, которую долгие годы пытались уменьшить, только усилилась — причём в условиях утраченных рынков сбыта для несырьевых товаров.

Это сужение внешних возможностей наложилось на старые структурные перекосы. Еще до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Два десятилетия жесткой бюджетной политики сопровождались хроническим недофинансированием инфраструктуры в регионах: обветшавший жилой фонд, изношенные дороги и коммунальные сети, слабая социальная инфраструктура.

Параллельно шла последовательная централизация финансовых ресурсов: регионы лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это не только политический, но и экономический фактор: без собственных доходов и полномочий местные власти не могут создавать нормальные условия для бизнеса и стимулы для развития территорий.

Институциональная среда постепенно ухудшалась. Суды переставали быть защитой контракта и собственности от давления государства, антимонопольное регулирование действовало избирательно. Для бизнеса это не абстрактные политические вопросы, а прямой сигнал: в обстановке произвольного изменения правил долгосрочные инвестиции уступают место коротким стратегиям, уходу в офшоры и «серым» схемам.

Война добавила к этому несколько новых процессов, которые качественно изменили ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: его вытесняют расширение госрасходов, административное вмешательство и усиленное налоговое изъятие, а параллельно размываются сами механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши — после ухода зарубежных компаний и на волне спроса на обход санкций. Но уже к концу 2024 года стало видно, что инфляция, высокая стоимость кредитов и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти шансы. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал многим предпринимателям: место для малого бизнеса в такой модели сужается.

Отдельная, менее очевидная проблема — макроэкономические дисбалансы, накопленные в ходе «военного кейнсианства». Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов дал статистический рост, но он не сопровождался сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. В результате сложилась устойчивая инфляция, которую монетарные методы сдерживают лишь частично: ключевая ставка блокирует кредитование гражданских отраслей, но почти не влияет на военные расходы. С 2025 года рост концентрируется в сегментах, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика топчется на месте. Этот дисбаланс не исчезнет сам по себе: его придется целенаправленно исправлять в переходный период.

Формально безработица находится на минимальных уровнях, но за этим стоит сложная картина. Оборонный комплекс обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешли 600–700 тысяч работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми гражданские отрасли не конкурируют, и значительная часть квалифицированных инженеров и техников оказывается занята производством продукции, которая в прямом смысле уничтожается на поле боя.

Военный сектор, разумеется, не охватывает всю экономику и не доминирует по совокупному выпуску. Продолжают работать торговля, сфера услуг, финансы, строительство. Однако именно оборонка стала главным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на нее приходилось около двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что экономика стала полностью военной, а в том, что наиболее быстро растущий сегмент не создает цивильных активов и компетенций, а производит продукцию, которая не накапливается, а исчезает.

Дополнительным ударом стала эмиграция наиболее мобильной и квалифицированной части рабочей силы.

Рынок труда в период перехода столкнется с парадоксом: в перспективных гражданских секторах не хватает специалистов, а в сжимающемся оборонном комплексе — избыток занятых. Переток между ними не происходит автоматически: рабочий оборонного завода в депрессивном городе не превращается мгновенно в востребованного сотрудника высокотехнологичной гражданской отрасли.

Демографические проблемы тоже не появились с нуля. Уже до войны страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сокращением трудоспособной группы. Военный период превратил долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, выезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Преодоление демографического провала потребует долгих программ переобучения, активной региональной политики и времени. Даже при самых удачных мерах экономические последствия будут ощущаться десятилетиями.

Возникает вопрос: что будет с оборонным комплексом, если удастся добиться хотя бы перемирия, но политический режим принципиально не изменится? Военные расходы, вероятно, сократятся, но не радикально. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и роста глобальной гонки вооружений сохранит значительную часть нынешней милитаризации экономики. Само по себе прекращение огня не устраняет структурных перекосов, а лишь немного снижает остроту. Послевоенное «умиротворение» и глубокая системная трансформация — разные процессы.

Есть основания говорить не просто о сохранении деформаций, а о постепенной смене экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, усиление контроля государства над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, формируемой не одним указом, а ежедневной практикой чиновников, которым приходится решать все более амбициозные задачи при ограниченных ресурсах.

После накопления критической массы изменений повернуть этот спонтанный переход к мобилизационной модели вспять будет крайне трудно — подобно тому, как после первой советской индустриализации и коллективизации возврат к рыночной логике НЭПа оказался практически невозможен.

Пока внутри страны сжигались ресурсы и деградировали рыночные институты, глобальная экономика пережила смену логики. Искусственный интеллект стал частью повседневной когнитивной инфраструктуры сотен миллионов людей. Возобновляемые источники энергии во многих странах уже дешевле традиционных. Автоматизация производства делает окупаемым то, что десять лет назад казалось нереалистичным.

Это не просто набор новых технологий, которые можно изучить по книгам. Меняется сама реальность, и ее законы осваиваются через практическое участие: через ошибки, экспериментирование, изменение интуиций. Россия была в значительной степени исключена из этого процесса — не из‑за нехватки информации, а из‑за отсутствия полноценного участия.

Отсюда неудобный вывод: технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и компетенций, который можно компенсировать импортом и переобучением. Это культурно‑когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже интегрирован в рабочие процессы, энергопереход стал нормой, а коммерческий космос — инфраструктурой, мыслят иначе, чем те, для кого всё это лишь абстрактные термины.

Преобразования в стране только начнутся, а мировые правила игры уже изменились. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила торговые и финансовые связи, но и потому, что сама глобальная «норма» стала иной. Это делает инвестиции в человеческий капитал и возвращение части диаспоры не просто желательными, а структурно необходимыми. Без людей, которые понимают новую реальность изнутри, никакой идеальный пакет решений не обеспечит устойчивый результат.

Несмотря на тяжесть ситуации, сценарий позитивного выхода возможен. Главное — видеть не только масштаб проблем, но и ресурсы, на которые можно опереться. Ключевой источник потенциала связан не с тем, что породила война, а с тем, что станет возможным после ее окончания и изменения приоритетов: восстановление нормальных экономических и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это способно принести основной «мирный дивиденд».

Четыре года вынужденной адаптации породили несколько условных точек опоры, каждая из которых может превратиться в реальный ресурс только при определенных институциональных условиях.

1. Дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК обострили нехватку персонала. Без конфликта этот процесс тоже шел бы, но медленнее. Для экономики это не «подарок», а жесткое принуждение. Однако в теории именно высокая стоимость труда подталкивает бизнес к автоматизации и модернизации: если привлекать новых работников дорого, компании вынуждены повышать производительность. Этот механизм заработает только при доступе к современным технологиям и оборудованию. В противном случае результат — стагфляция: издержки растут, а производительность нет.

2. Капитал, запертый внутри страны. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж. Санкции серьезно ограничили этот канал, и значительная часть средств остается внутри. При условии реальной защиты прав собственности эти ресурсы могут стать базой для долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий такой капитал не идет в производство: он уходит в недвижимость, наличную валюту и другие защитные активы. Вынужденная локализация превращается в инвестиционный ресурс только тогда, когда предприниматель уверен, что его имущество не будет произвольно изъято.

3. Разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление заставило крупный бизнес искать отечественных производителей там, где ранее все закупалось за границей. Несколько крупных игроков целенаправленно выстраивали новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. В результате появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. При условии восстановления конкурентной среды эта база может стать основой для развития, но есть риск, что новые локальные поставщики превратятся в закрытые монополии под защитой государства.

4. Политическое окно для государственных инвестиций в развитие. Долгие годы любые разговоры об активной промышленной политике, масштабных инфраструктурных программах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета упирались в жесткую установку: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Эта установка частично сдерживала коррупционные траты, но одновременно блокировала нужные стране инвестиции. Военный период эту идеологическую преграду разрушил — самым тяжелым способом. Возникло пространство, в котором можно обсуждать целевые публичные инвестиции в транспорт, связь, новые технологии и подготовку кадров.

Это не означает, что государство должно и дальше расширяться как собственник и регулятор. Напротив, именно разрастание госсектора предстоит ограничивать. И это не аргумент против бюджетной дисциплины: стабилизация финансов остается необходимой целью, но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование «с первого дня», которое просто делает невозможным сам переход. Важно научиться различать роль государства как инвестора развития и как душителя частной инициативы.

5. Расширение географии деловых связей. В условиях закрытия традиционных направлений российский бизнес — не только государственный, но и частный — вынужден был укреплять связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это не результат изощренной стратегии, а вынужденная адаптация. Но раз такие контакты действительно появились, они могут стать базой для более равноправного сотрудничества, если изменится общая внешнеполитическая рамка. Тогда нынешняя модель, при которой страна продает сырье с дисконтом и покупает многие товары с премией за риск, может быть пересмотрена.

Все эти элементы — лишь дополнение к ключевой задаче: восстановлению нормальных технологических и торговых связей с развитыми экономиками. Без этого реальная диверсификация останется недостижимой.

Общая особенность этих точек опоры в том, что они не работают по отдельности и не включаются автоматически. Каждая требует одновременного выполнения правовых, институциональных и политических условий. И каждая таит риск «переворота в противоположность»: дорогой труд без доступа к технологиям превращается в стагфляцию, запертый капитал без защиты прав — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в новую монополию, активное государство без контроля — в источник рентного извлечения. Недостаточно «переждать войну» и рассчитывать, что рынок сам все исправит: необходимо сознательно конструировать условия, при которых потенциал сможет реализоваться.

Экономическое восстановление — не чисто техническая задача. Его политический итог во многом будет зависеть от «среднего» домохозяйства, для которого решающими являются стабильность цен, доступность работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любому серьезному нарушению привычного порядка. Именно они формируют основу «повседневной легитимности» режима.

Чтобы прогнозировать реакцию общества на реформы, важно точнее понимать, кого можно отнести к числу бенефициаров военной экономики — в широком смысле, а не только тех, кто непосредственно зарабатывал на войне.

Первая группа — семьи военных контрактников. Их доходы в значительной мере формируются за счет военных выплат и с окончанием активных действий неизбежно быстро сократятся. Речь идет о благополучии миллионов людей.

Вторая группа — сотрудники оборонной промышленности и связанных с ней производств (порядка 3,5–4,5 млн человек, а с семьями — 10–12 млн). Их занятость напрямую зависит от госзаказа. При этом многие обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при грамотной конверсии можно перевести в гражданские отрасли.

Третья группа — владельцы и работники гражданских предприятий, которые смогли занять ниши после ухода иностранных компаний и ограничения импорта их продукции. Сюда же относится бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос на фоне международной изоляции. Называть этих людей «выигравшими от войны» неправильно: они решали задачу выживания экономики, но параллельно накопили компетенции, которые в переходный период могут стать полезным ресурсом.

Четвертая группа — участники схем параллельного импорта и обходных логистических маршрутов. В условиях санкций они обеспечивали поставки товаров и комплектующих, помогая поддерживать производство. Частично это напоминает опыт 1990‑х, когда с одной стороны развивался челночный бизнес, а с другой — сложная инфраструктура бартерных и зачетных схем. Тогда это тоже была высокодоходная, но рискованная предпринимательская деятельность в «серой зоне». В более здоровой институциональной среде аналогичные навыки могут быть переориентированы на легальные формы бизнеса, как это произошло с частью предпринимателей в начале и середине 2000‑х.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что вместе с членами семей речь идет не менее чем о нескольких десятках миллионов человек.

Главный политэкономический риск переходного периода в том, что если для большинства людей он пройдет под знаком падения реальных доходов, роста цен и ощущения управленческого хаоса, то демократизация будет воспринята как режим, принесший меньшинству свободу, а большинству — инфляцию и неопределенность. Именно так для значительной части населения выглядят 1990‑е годы, и именно этот опыт подпитывает ностальгию по «порядку», которая стала одной из опор сегодняшней системы.

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от реформ. Но реформы должны проектироваться с учетом того, как они будут восприниматься конкретными людьми, и того, что у разных категорий «выигравших» от военной экономики — разные страхи и ожидания. Нужны точечные подходы, а не единая рецептура для всех.