Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок в интернете и кампании против VPN‑сервисов российские власти столкнулись с критикой даже со стороны тех, кто раньше публично их поддерживал или предпочитал хранить молчание. Многие россияне впервые со времени начала полномасштабной войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Политолог и старший научный сотрудник Берлинского центра по изучению России и Евразии Татьяна Становая считает, что нынешний режим впервые за последние годы оказался на пороге внутреннего раскола. По ее мнению, недовольство силовыми методами регулирования Рунета, за которые отвечает ФСБ, охватывает технократов и значительную часть политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Оснований полагать, что у российского режима накапливаются крупные внутренние проблемы, становится все больше. Общество давно привыкло к непрерывному росту запретов, но за последние недели новые ограничения начали вводиться настолько стремительно, что к ним не успевают адаптироваться. Впервые за долгое время они напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия российские граждане привыкли к удобной цифровой среде: несмотря на многочисленные элементы «цифрового ГУЛАГа», большая часть услуг и товаров стала доступна быстро и относительно качественно. Даже после начала войны ограничения долгое время почти не били по этой сфере: заблокированные Facebook и Twitter не пользовались широким спросом, Instagram продолжили открывать через VPN, а массовый переход пользователей из WhatsApp в Telegram прошел относительно безболезненно.
Однако за считаные недели привычная цифровая инфраструктура начала рушиться. Сначала возникли затяжные сбои мобильного интернета, затем был заблокирован Telegram, пользователей стали загонять в государственный мессенджер MAX, а теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», но такая риторика явно не находит отклика в глубоко цифровизированном обществе.
Даже внутри власти пока слабо представляют, к каким политическим последствиям могут привести эти шаги. Курс на закручивание «цифровых гаек» проводится в специфических условиях: инициатива исходит от ФСБ, полноценного политического сопровождения у нее нет, а исполнители на более низких уровнях власти часто сами критично относятся к новым запретам. Над всем этим стоит Владимир Путин, который, оставаясь конечным арбитром, по словам наблюдателей, слабо разбирается в технических деталях, но в целом одобряет силовой подход.
В результате политика форсированных интернет‑запретов наталкивается на осторожный саботаж на нижних этажах бюрократии, вызывает открытую критику даже от лояльных к режиму комментаторов и нервирует бизнес‑сообщество, периодически погружающееся в состояние паники. Общий фон недовольства усиливается за счет регулярных крупных сбоев: обычные действия вроде оплаты картой внезапно оказываются невозможными.
Для рядового россиянина складывается мрачная картина: интернет нестабилен, видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно «отваливается», банковской картой расплатиться не получается, снять наличные проблематично. Технические неполадки рано или поздно устраняют, но чувство незащищенности и тревога остаются.
Обострение общественного раздражения происходит всего за несколько месяцев до думских выборов. Вопрос для властей стоит не в том, удастся ли добиться нужного результата на голосовании, — в этом сомнений немного, — а в том, получится ли провести кампанию без сбоев в условиях, когда информационный нарратив плохо контролируется, а инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы и финансово, и политически в продвижении мессенджера MAX. Но одновременно они привыкли опираться на Telegram с его отлаженными за годы сетями информирования и устоявшимися правилами игры. Практически вся электоральная и значительная часть информационной коммуникации внутри системы выстроены именно там.
MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб, как и вся политическая и информационная активность внутри него, часто тесно связанная с коммерческими интересами. Для чиновников и политических менеджеров переход на госмессенджер означает не только привычную координацию с ФСБ, но и резкое усиление собственной уязвимости: контролировать начинают не только оппонентов, но и своих.
Когда безопасность начинает разрушать безопасность
Смещение центра тяжести внутренней политики в сторону силовиков — процесс не новый. Но формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не Вторая служба ФСБ. При всей нелюбви к иностранным платформам именно этот блок раздражен тем, как именно спецслужбы ведут с ними борьбу.
Политические кураторы тяготятся растущей непредсказуемостью и сокращением своих возможностей управлять развитием событий. Решения, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, принимаются мимо них. К этому добавляется неясность военных планов в Украине и непонятная логика дипломатических маневров, что лишь усиливает ощущение неопределенности.
В таких условиях сложно готовиться к выборам: любой новый сбой связи или громкая блокировка способны за день перевернуть настроения в обществе. Неясно даже, будет ли голосование проходить в ситуации относительного «затишья» или на фоне эскалации войны. В результате фокус смещается в сторону административного принуждения, а работа с идеологией и нарративами отходит на второй план. Влияние официальных «политтехнологов» и кураторов неизбежно сокращается.
Война дала силовым структурам возможность продавливать выгодные им решения под максимально широким предлогом «безопасности». Но чем дальше заходит этот курс, тем чаще он вступает в конфликт с конкретной безопасностью — людей, бизнеса, бюрократии. Защита абстрактных интересов государства все чаще осуществляется ценой ухудшения положения тех, кто живет в прифронтовых регионах, работает в экономике или сам является частью системы.
В погоне за тотальным цифровым контролем под угрозу ставятся жизни тех, кто не успевает получить оповещение об обстреле, интересы военных, сталкивающихся с проблемами связи, и выживание малого бизнеса, который не может обойтись без рекламы и онлайн‑продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительно оформленных выборов — очевидный приоритет для авторитарной системы — оказывается второстепенной по сравнению с целью установить максимально полный контроль над интернетом.
Так возникает парадокс, при котором не только рядовые граждане, но и части самой власти начинают чувствовать себя более уязвимыми из‑за постоянного расширения полномочий силовиков. После нескольких лет войны внутри системы фактически не осталось структуры, способной уравновесить ФСБ, а роль президента постепенно смещается в сторону пассивного одобрения действий «профессионалов».
Публичные заявления Владимира Путина свидетельствуют, что ФСБ получила «зеленый свет» на новые ограничения. Одновременно эти же заявления показывают, насколько президент далек от понимания технических нюансов цифровой сферы и не стремится в них вникать.
При этом для самой ФСБ ситуация также не выглядит безоблачной. Несмотря на доминирование силовиков, институциональная конструкция режима в целом сохраняет довоенную форму. В ней по‑прежнему заметную роль играют технократы, во многом определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от налогов и прибыли которых зависит бюджет, а также внутриполитический блок, усиливший позиции за пределами России после перераспределения полномочий. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вопреки их интересам.
Это ставит вопрос о том, кто в итоге подчинит себе кого. Возрастающее сопротивление со стороны элиты подталкивает ФСБ к еще более жестким шагам, к удвоению усилий по перестройке системы под свои нужды. Ответом на публичные возражения даже со стороны лоялистов могут стать новые репрессивные кампании.
Дальнейшее развитие ситуации зависит от того, приведет ли усиление давления к росту внутриэлитного сопротивления и способны ли силовики будут его подавить. Неопределенности добавляет все чаще звучащая мысль о стареющем Путине, который, как полагают многие наблюдатели, уже не знает, как завершить войну на приемлемых условиях, не понимает в деталях происходящего в стране и не желает вмешиваться в работу силовых структур.
Главное преимущество Путина долгие годы заключалось в образе сильного лидера. Если он перестанет восприниматься как сильный, он может оказаться не нужен никому, включая силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в условиях военного времени входит в активную фазу.
