Сильнее всего ограничения в интернете в России ощущают подростки. Для них сеть — это не только общение и развлечения, но и важная часть учебы и саморазвития. Подростки из разных городов рассказали, как на их жизнь повлияли блокировки сервисов, «белые списки» и отключения мобильного интернета — и как они учатся с этим жить.
«Я установила мессенджер один раз, чтобы получить результаты олимпиады, а потом сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, что еще заблокируют и как все будет дальше. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не такая важная часть жизни, как для нашего поколения.
Когда появляются сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице перестает работать — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который сейчас помечается как «небезопасный» на iOS, и это немного пугает, но он хотя бы работает на улице.
Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в одну соцсеть, потом выключить, чтобы открыть российский сервис, снова включить для видеоплатформы. Это бесконечное переключение очень утомляет. При этом сами VPN тоже блокируют, и все время приходится искать новые.
Замедление и блокировки видеоплатформ сильно бьют по привычной жизни. Я росла на зарубежном видеохостинге, это был мой основной источник информации, и когда его начали ограничивать, возникло ощущение, что у тебя пытаются отнять часть жизни. Тем не менее я продолжаю получать информацию и оттуда, и из мессенджеров.
Похожие проблемы и с музыкой. Из‑за новых законов отдельные треки и исполнители просто исчезают из библиотек: приходится искать их на других платформах или придумывать способы оплачивать зарубежные сервисы. Раньше я слушала музыку в одной экосистеме, теперь чаще пользуюсь зарубежными площадками.
Иногда блокировки мешают учебе — особенно когда работают только «белые списки». Однажды у меня даже не открывался популярный сайт с тренировочными заданиями для ЕГЭ.
Отдельно обидно было, когда заблокировали популярную игровую платформу. Для меня это был важный способ социализации: я нашла там друзей, а после блокировки нам пришлось переносить общение в мессенджеры. Игра до сих пор плохо работает даже с VPN.
При этом я не ощущаю, что доступ к информации стал совсем закрытым. Наоборот, сейчас в зарубежных соцсетях, как кажется, стало больше общения с людьми из других стран. В 2022–2023 годах российский сегмент казался гораздо более замкнутым, а теперь я часто вижу контент из Европы. Возможно, люди просто стали целенаправленно искать зарубежные источники.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все привыкли пользоваться сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют вообще все: доходило до идей использовать для этого приложения, совсем не предназначенные для переписки.
При этом я не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Обсуждать — да, но переход к действиям — это другой уровень, и здесь появляется страх за безопасность.
В школе нас пока не заставляют переходить на новый государственный мессенджер, но есть опасение, что давление появится при поступлении в вуз. Однажды я все‑таки устанавливала это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: указала там ложные данные, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила. Если придется пользоваться им еще раз, постараюсь оставить минимум личной информации: ощущение небезопасности никуда не девается.
Я надеюсь, что когда‑нибудь блокировки снимут, но по тому, что происходит сейчас, кажется, что все может стать только сложнее. Постоянно обсуждают новые ограничения и полную блокировку VPN. Есть чувство, что обходные пути будут становиться все менее доступными. Если так и будет,, вероятно, придется переходить на те сервисы, которые останутся, и искать новые способы общения.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за тем, что происходит в мире, и окружать себя разными источниками информации. Думаю, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — есть направления, не связанные напрямую с политикой. При этом я планирую работать в России: у меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к дому. Ситуация сложная, но я уверена, что смогу к ней адаптироваться.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это всё „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Телеграм для меня сейчас — центр жизни: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что все — и школьники, и родители, и учителя — научились обходить блокировки. Это стало частью повседневной рутины.
Но ограничения все равно ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на зарубежном сервисе, нужно сначала включить один сервер, потом другой. Чтобы зайти в банковское приложение, наоборот, приходится отключать VPN, иначе ничего не работает. В итоге постоянно приходишься переключаться и «дергаться».
С учебой тоже бывают сложности. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник, который не входит в «белые списки», — бумажных дневников у нас давно нет, и домашнее задание можно просто не узнать. Задания и расписание мы обычно обсуждаем в школьных чатах в мессенджере, но когда он работает через раз, легко получить плохую оценку просто из‑за того, что ты не видел задание.
Самое странное для меня — аргументация блокировок. Говорят, что все это делается ради безопасности и борьбы с мошенниками, но потом в новостях появляются сообщения, что мошенники активно действуют в разрешенных сервисах. Становится непонятно, в чем реальный смысл происходящего.
С одной стороны, ко всему привыкаешь, и постепенно возникает какое‑то безразличие. С другой — очень раздражает, что чтобы просто написать кому‑то или поиграть, нужно включать VPN, прокси и другие инструменты обхода.
Иногда накрывает ощущение изоляции, когда понимаешь, что нас фактически отрезают от внешнего мира. У меня был друг из США, и сейчас общаться с ним стало намного сложнее. В такие моменты речь уже не о бытовых неудобствах, а о том, что ты оказываешься в информационном вакууме.
Про акции против блокировок я слышал, но сам участвовать не собирался. По‑моему, люди просто испугались, и ничего заметного так и не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет, которые сидят в голосовых чатах и играют. Им не до политики, есть ощущение, что все это «не про нас».
Планы на будущее я строю осторожно. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить в вуз. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для отдельных категорий абитуриентов можно просто не пройти конкурс.
Про переезд за границу раньше думал, сейчас представляю максимум соседнюю страну, где проще адаптироваться. Но в целом, скорее всего, останусь в России: здесь язык, знакомые, своя среда. Уехал бы, наверное, только при появлении прямых ограничений лично для меня.
Если представить, что VPN и любые обходы полностью перестанут работать, моя жизнь сильно изменится. Это будет уже не нормальная жизнь, а существование. Но, вероятно, со временем мы привыкнем и к этому.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Телеграм и другие сервисы для нас уже не дополнительный канал связи, а повседневный минимум. Очень неудобно, когда даже для того, чтобы зайти в привычное приложение, нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.
Эмоционально это вызывает и раздражение, и тревогу. Я много занимаюсь английским, пытаюсь общаться с людьми из других стран, и когда они начинают спрашивать про ситуацию с интернетом, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем его включать отдельно для каждого сервиса.
За последний год все стало хуже, особенно когда начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работает не пара приложений, а вообще все: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. На любое действие теперь уходит больше времени, что‑то не подключается с первого раза, приходится переходить в другие соцсети, но там не всегда есть нужные люди. В итоге любое общение ломается, как только уходишь из дома.
VPN и другие обходные инструменты тоже нестабильны. Бывает, есть буквально одна лишняя минутка, чтобы что‑то сделать, — начинаешь подключаться, а оно не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
При этом включение VPN стало полностью автоматическим действием: все настроено так, чтобы активировать его в одно касание, и я уже не замечаю, как это делаю. Для телеграма использую разные прокси и серверы: сначала проверяю, какой из них работает, если не подключается — отключаю и иду включать VPN.
Такая «автоматизация» касается и игр. Чтобы поиграть в заблокированную мобильную игру, я заранее настраиваю DNS‑сервер, открываю нужные настройки и только потом запускаю приложение.
В учебе блокировки мешают особенно сильно. На зарубежной видеоплатформе много обучающих роликов, в том числе по обществознанию и английскому для олимпиад, но на планшете все грузится очень долго или не открывается вовсе. В результате приходится думать не о том, как лучше выучить материал, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских платформах просто нет того, что мне нужно.
Из развлечений я тоже в основном смотрю видео — в том числе о путешествиях и спортивные трансляции, например матчи североамериканских лиг. Теперь появляется больше энтузиастов, которые перехватывают эти трансляции, переводят и выкладывают с задержкой, так что смотреть все‑таки можно, хоть и с дополнительными усилиями.
Молодые люди обычно гораздо лучше разбираются в обходе блокировок, чем старшее поколение. Некоторым взрослым бывает сложно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и DNS. Мои родители, например, часто просят меня помочь: я устанавливаю им VPN, подключаю и объясняю, как пользоваться. Среди ровесников почти все умеют это делать сами.
Если завтра перестанет работать вообще все, это сильно изменит мою жизнь. Страшно даже представить, как я буду поддерживать контакты с друзьями из других стран, если доступ к сервисам полностью исчезнет.
Сложно сказать, станет ли обходить блокировки еще труднее. С одной стороны, могут появиться новые ограничения, с другой — люди придумывают новые способы. Еще недавно мало кто задумывался о прокси, а теперь они используются повсеместно. Главное, чтобы у тех, кто разбирается в технологиях, оставалась возможность находить обходные пути.
Про протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать в них не готовы. Нам здесь учиться, кто‑то собирается прожить всю жизнь. Есть страх, что один выход на улицу может потом закрыть много возможностей. Особенно страшно, когда видишь, как молодые люди, примерно твоего возраста, вынуждены уезжать и начинать жизнь заново.
Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. С детства хотелось пожить в другой стране, узнать, как это — жить по‑другому. При этом многое удерживает: семья, страх неизвестности и чувство, что эмиграция не всегда оказывается такой романтичной, как кажется со стороны.
Хотелось бы, чтобы в России изменилась ситуация с интернетом и в целом с доступом к информации. Людям трудно относиться спокойно к войне и ограничениям, когда это напрямую затрагивает их близких.
«Когда на уроках ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Снаружи все выглядит так, будто интернет ограничивают из‑за «внешних угроз», но по тому, какие именно ресурсы блокируются, становится ясно, что цель — сузить пространство для обсуждения проблем. Иногда я ловлю себя на мысли: мне всего 18, я только начинаю взрослую жизнь, а уже непонятно, куда дальше двигаться. Кажется, что через несколько лет мы будем передавать сообщения чуть ли не голубями, но потом все‑таки возвращаешься к надежде, что это когда‑нибудь закончится.
В повседневности блокировки ощущаются постоянно. Приходится менять один VPN за другим: одни перестают работать, другие блокируют. Когда выходишь на прогулку и хочешь включить музыку, вдруг выясняется, что нужных треков в российском сервисе просто нет. Чтобы послушать их, нужно включать VPN, открывать видеоплатформу и держать экран включенным. В итоге некоторых исполнителей начинаешь слушать реже — слишком много усилий.
С общением пока удается справляться: с кем‑то из знакомых перешли в VK, хотя раньше я им почти не пользовалась. Пришлось адаптироваться, хоть сама платформа мне и не особенно нравится.
Учеба тоже страдает. На уроках литературы онлайн‑книги нередко просто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это очень замедляет учебный процесс и усложняет доступ к многим материалам.
Особенно сильно все посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто бесплатно вели дополнительные занятия через мессенджеры, но когда привычные сервисы начали ограничивать, никто не понимал, чем их заменить. Появились новые чаты в разных приложениях, постоянно менялись платформы для звонков. В результате у нас теперь несколько параллельных чатов, и чтобы просто спросить домашнее задание, нужно каждый раз выяснять, где сейчас что работает.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и список литературы по специальности оказался почти недоступен. Многие зарубежные теоретики XX века отсутствуют и в онлайн‑библиотеках, и в легальном электронном доступе — найти их можно разве что на маркетплейсах по завышенным ценам. Параллельно появляются новости о возможном изъятии из продажи современных зарубежных авторов, которых я как раз хотела прочитать.
В основном я сижу на видеохостингах и смотрю комиков и других авторов. У них сейчас, кажется, два пути: либо сталкиваться с давлением и ограничениями, либо переходить на отечественные платформы. Тех, кто ушел на закрытые сервисы, я для себя фактически теряю.
У моих ровесников нет проблем с обходом блокировок, а подростки помладше часто разбираются еще лучше. Когда только заблокировали некоторые соцсети, они спокойно устанавливали модифицированные версии приложений. Мы нередко помогаем преподавателям: настраиваем им VPN, объясняем, как все устроено.
Сами обходные инструменты тоже постоянно приходится менять. Один популярный VPN у меня перестал работать в тот момент, когда я пыталась воспользоваться картами и не могла связаться с родителями — пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я стала менять регион в магазине приложений, искать другие программы, а в итоге оформила платную подписку на VPN, которую делю с родителями. Но даже с ней приходится регулярно переключать серверы.
Самое неприятное — ощущение, что для базовых действий нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон в любой момент может превратиться в «кирпич» просто из‑за отключения связи или блокировки сервисов. Тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще все.
Если VPN перестанет работать совсем, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю через него, — это большая часть моей жизни: возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что происходит в мире. Без этого остается только очень маленький мир: дом, учеба и привычный маршрут между ними.
Если же все обходные пути исчезнут, скорее всего большинство людей перейдет в те сети, которые останутся доступны. Но это будет ощущаться как крайняя мера.
Про протесты против блокировок я слышала, но участвовать не готова. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и все боятся, что одно участие в акции может закрыть множество дверей в будущем. При этом каждый день слышу недовольство, но люди настолько привыкли к текущей реальности, что не верят в эффективность протеста.
Среди моих ровесников много скепсиса и цинизма, иногда — агрессии. Часто слышу фразы, повторяющие пропагандистские штампы, и это очень подавляет. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но вижу, что многие уже не готовы менять мнение.
Про будущее думать тяжело. Я всю жизнь прожила в одном городе, училась в одной школе, и сейчас не понимаю, где окажусь через пять лет. Постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых тоже сложно: они жили в другом времени и сами не знают, что советовать нам.
Об учебе за границей думаю почти каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за общей атмосферы ограничений: цензура книг и фильмов, давление на независимые голоса, отмена концертов. Есть ощущение, что тебе не дают доступа к полной картине происходящего.
Помню, как в 2022 году я спорила со всеми в чатах и тяжело переживала новости о войне. Тогда казалось, что большинство людей этого не хочет. Сейчас, после разговоров с разными людьми, я так уже не думаю, и это все сильнее перевешивает любовь к стране и городу, в котором живу.
«Я списывал информатику, закинул задание в нейросеть — и она перестала работать, потому что отвалился VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянное использование VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — это стало обыденностью. Но в быту это, конечно, мешает: VPN то не работает, то его надо все время включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а российские с ним, наоборот, могут не работать.
С учебой серьезных проблем из‑за блокировок почти не было, но мелкие ситуации случаются. Однажды я списывал информатику: отправил задание в нейросеть, получил часть ответа — и в этот момент отвалился VPN, сервис перестал работать и не выдал код. Пришлось срочно переключаться на другой инструмент, который работает без обхода.
Бывает, что не удается выйти на связь с репетиторами, но иногда я сам этим пользуюсь — делаю вид, что мессенджер «лежит», и игнорирую сообщения.
Часто мне нужен зарубежный видеохостинг — и для учебы, и для фильмов и сериалов. Недавно, например, начал пересматривать кинокомиксы в хронологическом порядке. Иногда пользуюсь российскими видеосервисами, иногда ищу нужный контент просто через браузер. Залезаю и в заблокированные соцсети, если хочется полистать ленту.
Из обходных способов я использую только VPN. Знаю ребят, которые ставят себе отдельные приложения‑клиенты, позволяющие пользоваться мессенджерами без VPN, но сам пока ограничиваюсь одним инструментом.
Мне кажется, именно молодежь чаще всего обходит блокировки. Кто‑то так поддерживает связь с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на зарубежных площадках. Сейчас без VPN никуда: невозможно ни нормально зайти в соцсети, ни пользоваться многими сервисами.
Про митинги против блокировок я не слышал и вряд ли пошел бы: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и самому это не особенно интересно. Кажется, что мой голос там ничего не решит, а есть вещи, которые кажутся людям более важными. Хотя, возможно, с чего‑то действительно нужно начинать.
Политика меня особенно не привлекает. Я встречал мнение, что не интересоваться ею плохо, но мне, если честно, всегда было все равно. Вижу ролики с ссорами и скандалами между политиками и не понимаю, что конкретно это меняет. Понимаю, что кто‑то этим должен заниматься, чтобы не было крайностей, но сам себя в этой сфере не вижу.
В будущем хочу заниматься бизнесом — это желание у меня с детства. Насколько сейчас легко или сложно заниматься бизнесом в России, я еще не разбирался подробно, но понимаю, что многое зависит от выбранной ниши.
Блокировки по‑разному влияют на тех, кто работает через интернет. Для кого‑то уход крупных международных компаний создает пространство для местного бизнеса. Но тем, кто зарабатывает на зарубежных платформах, сложно постоянно жить с пониманием, что в любой момент доступ к их аудитории может исчезнуть.
О переезде за границу я всерьез не думал. Мне нравится жить в Москве: кажется, что по уровню сервиса и инфраструктуре город опережает многие места, где я бывал. Здесь мои друзья, родственники и привычная среда, поэтому я не хотел бы переезжать.
«Это было ожидаемо, но всё равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году — тогда были массовые митинги. Старший брат вовлек меня в эту повестку, я начала следить за новостями и разбираться. С началом войны количество тяжелых и жестоких новостей стало таким, что я поняла: если продолжу все это бесконечно читать, просто сломаюсь. В какой‑то момент мне диагностировали тяжелую депрессию.
Уже около двух лет я стараюсь не тратить много эмоций на действия государства. Перегорела и ушла в «информационное затворничество» — хотя, конечно, полностью от этого не уйдешь.
Новые блокировки вызывают у меня скорее нервный смех: это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд. Мне 17, я выросла в интернете, смартфон с доступом в сеть появился у меня еще в начальной школе. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сегодня активно ограничивают. Заблокированы мессенджеры, видеохостинги, даже сайты, посвященные хобби и играм.
Последние годы телеграмом в моем окружении пользуются буквально все — от друзей до бабушки. Брат живет за границей, и раньше мы спокойно созванивались через популярные мессенджеры, а сейчас приходится искать обходные пути: ставить прокси, модифицированные клиенты, настраивать DNS‑серверы. Парадокс в том, что многие из этих решений тоже небезопасны, и приходится выбирать меньшее из зол.
Раньше я вообще не знала, что такое прокси и DNS, а теперь включаю и выключаю их на автомате, почти не задумываясь. На ноутбуке у меня стоит программа, которая перенаправляет трафик к некоторым заблокированным сервисам, — без нее они просто не открываются.
Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Раньше чат класса был в телеграме, а теперь его пришлось перенести в VK. С репетиторами мы созванивались в дискорде, а после ограничений пришлось искать другие площадки. Одни приложения еще терпимо работают, другие — сильно лагают и не позволяют нормально заниматься.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому времени на развлекательный контент немного. Но даже чтобы просто полистать ленту или поиграть в мобильную игру, мне нужен VPN или отдельное обходное приложение.
Практически все мои ровесники умеют обходить блокировки. Для нас это уже базовый навык, почти такой же естественный, как умение пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Многие взрослые тоже начинают разбираться, но есть и те, кому проще смириться и пользоваться только тем, что официально разрешено.
Мне кажется, государство на достигнутом не остановится: слишком много западных сервисов еще можно заблокировать. Иногда создается впечатление, что всё делается для того, чтобы создать людям как можно больше бытовых неудобств. В какой‑то момент кажется, что кто‑то просто «вошел во вкус».
Я слышала про анонимные инициативы, которые призывали выходить на протесты против блокировок. К некоторым из них у меня большое недоверие: не всегда понятно, кто за этим стоит, согласованы ли акции, насколько это безопасно. Но то, что появляются люди, пытающиеся действовать открыто и по закону, вселяет надежду.
Мы с друзьями хотели сходить на одну из таких акций, но в итоге все запуталось: что‑то не согласовали, что‑то перенесли. Возникает ощущение, что легально организовать митинг практически невозможно. Тем не менее сами попытки уже кажутся важными: это хотя бы попытка артикулировать позицию.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, как и большинство моих близких друзей. Это не столько «интерес к политике», сколько желание сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг вряд ли всё изменит, все равно хочешь обозначить, что не согласна с происходящим.
Будущего в России я пока для себя не вижу, хотя очень люблю страну, культуру и людей. Понимаю, что если в ближайшее время ничего не изменится, я просто не смогу выстроить здесь нормальную жизнь. Не хочу жертвовать ею только из‑за того, что люблю место, где родилась. Люди в России во многом пассивны — и я их не осуждаю: риск слишком велик, а митинги у нас — это совсем не митинги в Европе.
Планирую поступать в магистратуру в одной из европейских стран и хотя бы на какое‑то время там закрепиться. Если в России ничего не изменится, не исключаю, что останусь за границей надолго. Чтобы захотелось вернуться, должно измениться очень многое — в том числе политический курс.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться, что обычные проявления дружбы или близости кто‑то сочтет «пропагандой». Всё это очень бьет по ментальному здоровью, которое и так у многих подростков в непростом состоянии.
Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Часто возникает чувство морального отчаяния и отсутствия безопасности. Возможности уехать пока нет, поэтому остается только надежда, что в какой‑то момент ситуация начнет меняться и люди будут больше искать и читать достоверную информацию.
Многие подростки говорят, что хотели бы уехать, но не могут — из‑за семьи, денег, учебы. Они растут в условиях войны, репрессий, блокировок, ксенофобии и ненависти и при этом пытаются строить планы на жизнь. В разговорах с ними постоянно звучит одно и то же: им нужен доступ к информации, возможность свободно общаться и понимание, что у них есть будущее.
